Друзья, всем большой привет! Ну что, вот и вторая часть воспоминаний лётчика-бомбардировщика Ер-2. И у меня к вам вопрос, на который я прошу ответить в комментариях: нравятся ли вам такие мемуары, или военно-исторические мемуары лучше не трогать?

Обязательно поделитесь своим мнением. Я все комментарии читаю. Желаю вам приятного чтения.

Темнота. Нет ни земли, ни неба. Всё исчезло. Весь мир отгорожен от меня стенками кабины самолёта. Руки на штурвале, глаза на приборах. Трудно лётчику пилотировать самолёт в таких условиях, но не легче и штурману вслепую прокладывать маршрут, отыскивать скрытую в кромешной тьме цель, поражать её бомбами.

Однако в этом полёте наш экипаж оказался в более выгодном положении, чем те, что ушли на цель раньше нас. Они прокладывали путь. Они указывали точный ориентир для нанесения удара.

До намеченного объекта ещё километров сорок, а уже видно зарево пожара. Яркие вспышки взрывающихся бомб, сбрасываемых нашими друзьями. Богатое зрелище!

Слышится в наушниках голос Куликова:

— Подходим ближе.

Над освещённой пламенем пожара железнодорожной станцией стоит густой чёрный столб дыма. Очевидно, горят цистерны с горючим. Делаю заход на цель. Куликов сбрасывает на парашютах светящиеся авиабомбы — САБ. Вокруг становится светло, как днём.

Кстати, о САБах. В начале войны ими пользовались редко, но мы вспомнили о них и начали первыми применять в ночных полётах. САБы не только хорошо освещали вражеские цели, но и затрудняли немецким зенитчикам ведение прицельного огня, снижали эффективность прожекторов.

Вот и сейчас немцы стреляют по САБам, чтобы сбить их, но безуспешно. В воздухе видны отдельные разрывы зенитных снарядов да частые пунктиры трассирующих пуль. А в общем, железнодорожный узел защищён слабо. Очевидно, немцы не ожидали здесь удара нашей авиации, тем более в ночное время.

Выходим точно на цель. Штурман сбрасывает 250-килограммовые бомбы. Ещё один заход. Из бомболюков сыплются «зажигалки». Стрелки дружно поливают скопившиеся эшелоны пулемётным огнём. Бомбардировка крупного железнодорожного узла противника прошла успешно.

Тем временем положение на фронте осложнялось. В начале октября сорок первого года немцы начали новое наступление. Его цель — захват Москвы. Нужно идти на любые жертвы, но остановить врага. И не только остановить, а отбросить, освободить от него родную землю.

Полк наш нёс большие потери. Только за два дня, 6 и 7 октября, на базу не вернулись экипажи Брусницына, Клименко, Минакова, Кондратенко. Долго мы ходили по аэродрому, ожидая, не появятся ли на горизонте знакомые очертания самолётов. Но время шло, никто не возвращался.

Несколько экипажей нашего полка, в том числе и мой, продолжали совершать полёты в глубокий немецкий тыл. Приходилось пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями висели над крупными узлами, прикрывая их от советских бомбардировщиков.

Всё-таки мы заставили врага поверить в силу ударов наших дальних бомбардировщиков. И хотя немцы на весь мир кричали, что русская авиация полностью уничтожена, налёты наших самолётов на военные объекты, находившиеся далеко за линией фронта, приводили в трепет немцев и вынуждали их вводить усиленное воздушное охранение там, куда, казалось бы, советским лётчикам добраться невозможно.

И всё-таки добирались, преодолевали большие расстояния и сбрасывали смертоносный груз за многие сотни километров на запад от Москвы. Вчера мы бомбили Витебск, сегодня — Каунас, и немцы гадали, какой объект ожидается завтра.

Когда возвращаешься на родной аэродром, сразу же задаёшь вопрос первому, кто окажется у самолёта: «Все ли вернулись?» Это уже стало традицией. Нас, как всегда, первыми встречали Коля Борчук и Вася Овсиенко.

И каково же было наше удивление, когда на этот традиционный вопрос техник с механиком, перебивая друг друга, радостно ответили:

— Капитан Брусницын вернулся!

— Брусницын? — изумлённо переспросил я. — Откуда же вы... Что-то вы путаете!

— Нет, не путаем. Капитан действительно вернулся вместе со штурманом Бойко.

Ничего не понимаю.

А несколько позже всё стало ясно. Экипаж Брусницына бомбил танковые колонны, двигавшиеся по шоссе Спас-Деменск — Юхнов. Налёт прошёл удачно, и самолёт лёг на обратный курс.

Неожиданно из-за мохнатой тучки его молниеносно атаковал «Хейнкель-111» и два «мессершмитта».

Стрелок-радист Тюнькин был сразу же убит. Второй стрелок успел дать по фашистам несколько очередей. Потом его пулемёт замолчал. Истребители снова бросились на бомбардировщик, прошили бензобак.

Самолёт запылал и недалеко от линии фронта упал на лесную поляну. Брусницын и его штурман Максим Бойко успели выброситься с парашютами. Прошло немало дней, пока они, измученные и голодные, перешли фронт и добрались до аэродрома.

Мы слушали Брусницына, жадно ловя каждое слово.

— Нет, друзья мои, — выдержав паузу, сказал он, — вы не представляете, как это здорово после долгих скитаний вновь быть среди вас.

Недаром, видимо, говорят, что цена дружбы измеряется разлукой. Я это понял там, за линией фронта.

Но радость встречи с Брусницыным затмила новое горе. С боевого задания не вернулся экипаж Паши Володина. Мы очень любили этого молодого, весёлого лётчика. У него было приятное лицо, красивые светлые волосы, серые с лукавинкой глаза.

Под стать командиру подбирались и остальные члены экипажа. Все одинакового роста, даже лицами похожи друг на друга и, кажется, все однолетки. Они вылетели на бомбардировку железной дороги Брянск — Гомель, где, по данным разведки, было интенсивное движение. Вылетели и не вернулись. Мы больно переживали очередную тяжёлую утрату. Никто не сомневался: экипаж погиб.

И только через два с половиной месяца стали известны подробности этого опасного, но сравнительно удачного полёта. Нет, экипаж Володина не погиб. В полк неожиданно прибыли штурман Рогозин и стрелок-радист Максимов. Прибыли из партизанского соединения, которым командовал секретарь Черниговского подпольного обкома партии, ныне дважды Герой Советского Союза Фёдоров. Они и рассказали о судьбе экипажа.

Самолёт был подбит вражескими зенитками. Загорелся один мотор. Резким маневрированием Володину удалось сбить пламя, но мотор уже вышел из строя.

Линия фронта ещё далеко, до своих не дотянуть. Машина быстро теряла высоту. Покинуть самолёт на парашютах экипаж не мог из-за малой высоты.

Думая о спасении товарищей, Володин пытался произвести хотя бы сравнительно мягкую посадку, не врезаться в землю. Частично ему это удалось. Бомбардировщик полуупал, полусел на брюхо неподалёку от какого-то села. Как впоследствии выяснилось, в пятнадцати километрах от расположения одного из отрядов партизанского соединения.

Когда к месту катастрофы подоспели партизаны, они увидели изрядно повреждённый самолёт. Экипажа не было. Его подобрали прибывшие раньше крестьяне и отвезли в сельскую больницу.

У Володина глубокие ссадины на голове и сломаны обе ноги. У стрелка Рябого оказался повреждённым позвоночник. В больницу их отправили в бессознательном состоянии.

Но Рогозин и Максимов отделались лёгкими ушибами. Немцев в селе, кстати, не было. Как и многие другие населённые пункты этого края, оно контролировалось партизанами.

Из сельской больницы экипаж самолёта переправили в лесной лагерь. Партизанский фельдшер Емельянов спас Володину жизнь. Когда с его ног сняли гипс, оказалось, что кости срослись неправильно. Но всё же Павел после выздоровления руководил постройкой лётных площадок для приёма наших самолётов, летавших к партизанам.

На «большую землю» Володин возвратился лишь в ноябре сорок второго года. В московском госпитале опытные хирурги вновь сделали ему операцию, и после этого лётчик Володин вернулся в боевой строй, но летать больше не мог.

И снова горькая весть. На аэродром не вернулся самолёт лейтенанта Гаранина. Это случилось в горячие, напряжённые дни битвы за Москву. Мы почти без передышки вылетали на бомбардировку как ближних, так и дальних целей противника.

Несколько раз мне пришлось бомбить крупные железнодорожные узлы, через которые шло снабжение наступающей на Москву немецкой армии. По два раза в ночь поднимался экипаж в воздух и бомбил дорогу Николаево — Городище — Калинин.

Удачный налёт совершили и на вражеский аэродром в районе Могилёва. Уже отдаляясь от цели, взяв курс на восток, мы ещё долго видели клубы дыма и огромные языки пламени. Горели немецкие самолёты и ангары аэродрома.

Каждый раз, когда я возвращался на базу, меня встречал Лёша Гаранин, или же я его, если прилетал первым. Крепкого телосложения, плечистый, он был всегда весел и бодр. Мы подружились с ним ещё до войны. Лёша любил часто повторять им же придуманный каламбур: «Всё кончится хорошо, если хорошо кончится».

И вдруг Лёша не вернулся. Не было его и на второй день. Он вылетел в район Смоленска. Неужели погиб? Не хотелось верить. Но прошёл день, и ещё, и ещё... О Гаранине и его экипаже никаких вестей.

Но наши опасения, к счастью, были напрасными. Не погиб Лёша Гаранин, и экипаж его не погиб.

Немецкие зенитчики подбили самолёт ещё над целью. Разрывом снаряда был выведен из строя один мотор. Чтобы не допустить потери высоты, лётчику пришлось приложить невероятные физические усилия. С трудом дотянули до линии фронта.

— Запроси КП, на какой ближайший аэродром можно сесть, — приказал Гаранин стрелку-радисту.

Через несколько минут последовал ответ: можно садиться в Калинине.

К концу длинной осенней ночи самолёт приблизился к городу на Волге. Его в это время бомбила немецкая авиация, поэтому на аэродроме прожекторы не светили.